ОУН-УПА

Сорок лет в подполье

Украинский националист Илько Оберишин вышел из лесу накануне Рождества

Вахтанг Кипиани, “Киевские Ведомости” (3-7 января 2000 г.)

Бандеровец Илья (Илько) Оберишин - уникальный человек. Многие годы провел вне человеческого общества. Он не сидел в тюрьме и не был в ссылке - наоборот, все эти годы наслаждался свободой. Больше сорока лет (1951-1991 гг.) он провел в подполье. Лишь в самом конце 1991 года, уже после референдума, на котором украинцы высказались за независимость, Оберишин вышел из леса.

БАНДЕРОВЕЦ СДАЛСЯ ВЛАСТЯМ

1 января - день рождения знаменитого лидера Организации украинских националистов Бандеры. "Провіднику" исполнилось бы 90 лет. Участники национально-освободительной борьбы против коммунистического режима в Западной Украине и сейчас называют себя бандеровцами. Это исторический курьез и парадокс одновременно. Ведь сам Степан Андреевич Бандера никакого отношения к героической борьбе УПА не имел. В середине 1941 года он был интернирован и практически всю войну провел в гитлеровском концлагере.

Впрочем, этот факт не мешал крестьянским сынам считать его своим вождем и кумиром. И если их ровесники с Надднепрянской Украины шли в бой с лозунгом "За Родину, за Сталина!", то галичане с именем Бандеры на устах взрывали себя в карпатских "криївках".

Выйдя из лесу, Оберишин сразу отправился в... Рух! Тогдашний глава Тернопольского краевого провода НРУ Иван Бойчук (ныне – депутат Верховной Рады), мягко говоря, скептически отнесся к рассказу неизвестного. Оберишин смеется, когда вспоминает ту встречу: "Он, наверное, впервые увидел бандеровца так близко". Но все же Бойчук позвонил главе областной Рады Богдану Бойко. И новосозданная СБУ, и милиция, и органы власти в большинстве своем состояли из "вчерашних". И тут "отшельник", может быть, впервые за десятилетия испугался. Быть арестованным уже в независимом государстве, за которое столько лет боролся...

- Мы решили пару недель подождать. Знаете, я ходил по Тернополю, смотрел на людей, слушал разговоры. Ночевал на железнодорожном вокзале. Все это очень угнетающе действовало на психику. Тут все-таки уже Украина, уже гимн "Ще не вмерла..." исполняют, а я еще в подполье. Кроме того, я был болен. Короче говоря, я еще раз пошел в Рух и говорю - хлопцы, делайте хоть что-нибудь. Это было в конце января 1992 года.

Бойко при мне позвонил генералу Радченко, руководителю областной СБУ (вскоре он занял пост председателя Службы безопасности Украины, теперь -- заместитель главы СНБОУ). Пришел Радченко, один из милицейских начальников Хмель - я им все рассказал. Кто я такой, что делал.

- Интересно, какой была их реакция?

- "Їм було дуже гірко в роті". Сказали - не будем спешить. Через две недели вновь пришли - они просто проверяли архивы КГБ. Разрешили поселиться в Тернополе, выдали паспорт. Я остался работать в Рухе, меня даже избрали в краевой провид. А в 1993 году я стал руководителем областного "Мемориала".

ВОЙНА СПАСЛА "СТЕЦЬКО" ОТ КОМСОМОЛА

- Пане Илько, как видим, "органы" не нашли в вашей биографии ничего предосудительного. Почему же вы прятались столько лет?

- Я родился в 1921 году в селе Потик на Рогатинщине (Ивано-Франковская область). С самого детства я рос в патриотической среде. В 17 лет вступил в "Юнацтво", молодежное подразделение ОУН. Мне поручили проводить антиникотиновую и антиалкогольную агитацию. С приходом Красной Армии в 1939 году я поступил на физико-математическое отделение Львовского университета. После того как начались массовые аресты среди студентов, я бросил учебу и пошел работать учителем. Там меня очень долго заставляли вступать в комсомол - в селе не было ни одного комсомольца. Меня, можно сказать, война спасла от комсомола.

В 1941 году я стал членом ОУН, мой псевдоним "Стецько" (в честь одного из лидеров ОУН Ярослава Стецько). Я вновь поехал учиться, но теперь поступил в Львовский мединститут. Организация мне поручила доставать медикаменты для подполья. С приближением "других совітів", где-то в начале апреля 1944 года, я перешел в подполье ОУН. Меня включили в группу Службы безопасности (СБ) при Тернопольском областном проводе ОУН. Моим руководителем был "Гар". С боями мы шли по Тернопольщине, из 50 членов группы тогда погибли двадцать.

Нужно сказать, что у нас не было опыта борьбы с большевистской агентурой. Скажем, в Копыченецком районе одна местная девушка подговорила нашу "боївку" напасть на местную тюрьму, чтобы освободить товарищей. Но она намеренно не сообщила, что здание стоит в чистом поле, рядом железнодорожная станция, где полно солдат. Одним словом, еле ноги унесли.

Вскоре меня перевели во вспомогательную структуру УПА "Український Червоний Хрест". После соответствующего "вишколу" меня назначили областным провидныком УЧХ. Конец войны принес сомнения – что делать? Мы прекрасно понимали, что фронтовые части теперь бросят против нас. К началу 1947 года медицинская служба была расформирована. Прямых столкновений стало меньше - не было кого лечить. Людей в подполье было мало - поэтому меня назначают одновременно на три должности: надрайонового провидныка ОУН, СБ и референта пропаганды областного провода. Мы понимали, что, по сути, действуем на самоуничтожение. На Тернопольщине вооруженная борьба продолжалась до 1951-го, а в Карпатах - до 1953 года.

В начале 1951 года мои друзья из "боївки" зашли в одну хату на краю села, а она оказалась под прицелом. Хату большевики сожгли. И я остался один.

"ПОБЕДИЛ Я, А НЕ БОЛЬШЕВИКИ"

- Не было ли мысли бросить сопротивление, оно становилось бессмысленным?

- Я исключал для себя возможность явки с повинной. Я многих людей знал, люди меня знали, поэтому я решил уйти в глубокое подполье. Я порвал отношения практически со всеми. Только пятеро людей, которым я полностью доверял, знали, что я жив. Василь Цетнер жил в себе Городниче Пидволочисского района. Я ему порекомендовал вступить в партию, его избрали председателем колхоза и вскоре даже наградили орденом Ленина. Но именно он поддерживал меня многие годы, при необходимости давал деньги.

Организованное подполье перестало существовать. После смерти друзей я несколько раз выходил на явки, но ни разу никого не застал. Люди, которые были готовы в 44-м пустить себе пулю в лоб, в 51-м - морально сломались. Многие просто боялись. За стакан воды для подпольщика давали годы тюрьмы.

- Судьба большинства воинов УПА, членов ОУН, попавших в руки СМЕРШа или МГБ, известна - в лучшем случае 25 лет лагерей: от Воркуты до Магадана, в худшем - расстрел по приговору "Особого совещания". Почему вы не вышли из подполья в начале пятидесятых, как десятки тысяч повстанцев?

- Я не боялся наказания. Я просто хотел остаться верным своим идеям: не говорить с врагом, не оправдываться. Даже если бы мне пришлось умереть в лесу. Когда я болел, я стремился залезть подальше в чащобу, как медведь, так, чтобы если мои останки когда-либо и найдут, не могли их опознать. Обычному человеку трудно себе представить, как тяжело многие годы быть одному. Но человек ко всему привыкает. Я испытывал голод: терял сознание, приходилось лизать росу с травы, когда не было сил найти воды. И все же я считаю, что победил я, а не большевики.

НЕ УЗНАЛ БРАТ БРАТА

- А может быть, вас и не искали? Многие повстанцы перебирались куда-нибудь на Донбасс, Николаевщину и обустраивались.

- До середины пятидесятых КГБ не знало обо мне ничего. То есть они имели информацию, что был такой руководитель СБ и подполья, но пропал. И только после ареста моего университетского товарища, который жил по фальшивому паспорту, он рассказал им обо мне -- назвал мою настоящую фамилию, откуда я родом и прочее. Тогда они взялись за семью, искали меня в лагерях, даже в диаспоре – в Западной Европе и Америке.

- Вы упомянули семью. С кем из родственников вы поддерживали отношения?

- Я сделал удачный тактический ход, порвав любые отношения с семьей. Мои близкие ничего не знали обо мне, и я ничего не знал о них. Отец погиб еще в 1944 году, когда во дворе разорвался снаряд. Но была жива мама, братья и сестры.

В Святвечер, 6 января 1992 года, я впервые подошел к родной хате. Я не был дома более сорока лет. Во дворе стоит какой-то старенький мужчина, слышно, как дети плачут. И, знаете, я не решился зайти в свою хату в такой вечер. Я опять пошел в поле, залез в скирду и в ней переночевал. На следующий вечер я опять пошел домой, в том старике я узнал брата. Не по лицу, а по фигуре. Я кашлянул – он спрашивает, кто это. Я говорю: Илько.

Он вначале подумал, что это провокация. Мы еще минут десять говорили, спорили. У меня на мизинце есть родимое пятно, но мне и в голову не пришло показать его. Брат взял меня за руку, и я увидел у него в глазах слезы. И у меня слезы...

* * *

1 декабря 1991 года Илько Оберишин услышал на железнодорожном вокзале в Тернополе, как люди поют украинский гимн. 91 процент украинцев высказался за независимость. Он всю жизнь не признавал власть коммунистов над Украиной, боролся против нее с оружием в руках. И отказывался верить, когда это произошло на самом деле.

У Ильи Степановича нет трудового стажа, он не был репрессирован и, соответственно, не подлежит реабилитации. Тернопольский горсовет на паях с собесом выплачивают ему ежемесячное пособие - 32 гривны. Меньше, чем лет, проведенных в подполье. Он не ропщет на судьбу. Он, наверное, просто счастливый человек, знающий цену свободе.

Версiя для друку